- Я писал письма, - сказал аккуратный Саймон. - Это - не пустяк. Письма бывают и ужасными.

Сэр Оуэн взглянул на него. Никто не говорил, пока не зазвенели бокалы. Это Гейл ударил по столу кулаком.

- Дагон! - вскричал он в каком-то озарении.

Не все его поняли. Быть может, хозяин и ученый решили, что так ругаются поэты; но темные глаза богослова посветлели, и он поспешно кивнул.

- Ну, конечно, - сказал он. - Потому он и любит филистимлян.

В ответ на удивленные взгляды он тихо пояснил:

- Филистимляне пришли с Крита на палестинский берег. Быть может, они - греки. Они поклонялись божеству, возможно Посейдону, которое враги их, израильтяне, именуют Дагоном. Символ его - рыба.

Сведения эти пробудили к жизни угасший было спор.

- Признаюсь, ваш Бун меня огорчил, - сказал Уилкс. Считает себя рационалистом, изучает тихоокеанский фольклор, а сам разводит суету вокруг какого-то фетиша, просто рыбы...

- Нет, - пылко перебил его Гейл. - Лучше поклоняться рыбе! Лучше заклать себя и всех прочих на ее ужасном алтаре! Да что угодно лучше, чем страшное кощунство: назвать ее "просто рыбой". Это так же страшно, как слова "просто цветок".

- И тем не менее, - отвечал Уилкс, - цветок и есть "просто цветок". Глядя на все это беспристрастно, извне...

Он замолчал и прислушался. Другим показалось, что его тонкое бледное лицо стало еще бледней.

- Что там в окне? - спросил он.

- В чем дело? - встревожился хозяин. - Что вы увидели?

- Лицо, - ответил ученый, - но... но не человеческое. Пойду погляжу.

Габриел Гейл кинулся за ним и тут же застыл на месте. Он увидел это лицо; и, судя по лицам обоих других, они его тоже видели.